ТЕМА ДЕТСТВА В ТВОРЧЕСТВЕ Н. Г. ПОМЯЛОВСКОГО

 

 

Гузынина Т. В.

Харьковский национальный педагогический

университет имени Г.С. Сковороды,

преподаватель английского языка

ТЕМА ДЕТСТВА В ТВОРЧЕСТВЕ Н. Г. ПОМЯЛОВСКОГО


Несмотря на хвалебные отзывы современников и более поздних ценителей (Н. Благовещенский, М. Горький, Н. Добролюбов, Н. Ждановский,  Л. Лотман, В. Острогорский, Д. Писарев, И. Ямпольский, Н. Якушин, а также  другие писатели и литературоведы) о таланте и произведениях Николая Герасимовича Помяловского (1835-1863), его творчество недооценено и исследовано недостаточно. В последнее время, насколько нам известно, серьезных литературоведческих трудов относительно Н. Помяловского не проводилось.

В данной работе сделана попытка сосредоточиться на многогранной проблеме  детства в «Очерках бурсы». «Положение детей низших сословий, поруганное детство составляло одну из существенных «статей» того «счета», который предъявлял Помяловский обществу» − писала Лидия Лотман. Подтверждая рассуждения Дмитрия Писарева об аналогии изображения каторги Ф. Достоевским и бурсы Н. Помяловским, в единстве их социальных функций − подавления личности в ее стремлении к свободной мысли и независимости в поступках, положенной в основу его статьи «Погибшие и погибающие» (1866) [10, с. 86-139], исследовательница развила эту мысль: «Творческие интересы и устремления Помяловского и Достоевского в начале 60-х годов имели много общего. К решению литературных задач, которые ставил перед собою Достоевский в «Записках из Мертвого дома» и которые не утеряли для него своей актуальности в начале 60-х годов (роман «Преступление и наказание»), Помяловский подошел с другой стороны. Он рисовал духовное училище как «Мертвый дом», растлевающий детские души, приобщающий подростков к жестоким нравам современного общества в их наиболее откровенном, «первобытном» выражении. Помяловский показывал, что бурса − заведение, в котором все рассчитано на то, чтобы с детства убить в человеке пытливость ума и нравственное чувство. Для Помяловского было особенно важно, что в бурсе жестокость обращена на детей. Описание страшной обстановки, в которой занимаются и проводят досуг ученики, в очерке «Зимний вечер в бурсе» открывается словами: «Класс кончился. Дети играют», − как бы подчеркивающими, что эти страдальцы и палачи – дети»  [5, с. 196-197].

Одной из причин, побудившей Н. Помяловского обратиться к изображению  бурсы, была злободневность в 60-е годы ХIХ столетия вопросов воспитания и образования. Писатель понимал,  что, рассказывая о жизни бурсаков, которую сам хорошо изведал, он будет иметь возможность высказать свое отношение ко всей системе образования, насаждавшейся правящими кругами России как в духовных, так и в светских учебных заведениях [8, с. 20].  Проблемы, поднятые в «Очерках бурсы», не менее, а может и более актуальны  в настоящее время. Рост беспризорности, безнадзорности, преступности, аморальности и жестокости несовершеннолетних, заставляет снова и снова обращаться к художественной литературе, где «…в  изобилии находим замечательные описания психологии человека, которые следовало бы уже давно использовать и в нашей науке» [4, с. 10].

Необходимо обратить внимание на то, что «Очерки бурсы» − художественная проза о детях (не будем здесь разделять детство на возрастные категории), которая до недавнего времени ассоциировалась с понятием «Детская литература» (А. Борщевская, В. Макарова, Ф. Сетин). На нелогичность подобного объединения обратили внимание Д. Емец – литературоведческий аспект, В. Смирнова – педагогический аспект и другие специалисты. Придание нового субъектно-объектного статуса художественной литературе о детях, основанного на ее выделении из общего спектра как детской, так и «взрослой» литературы,  открывает бескрайние горизонты проникновения различных областей знания о ребенке в литературоведческую отрасль с адекватным обогащением  этого знания художественно-литературным достоянием. Но для этого требуется системный научно-теоретический подход к исследованию литературы о детях, опирающийся на широкую междисциплинарную методологическую базу, с обязательным выходом на практическое применение, что доказал Антон Макаренко, объединив в своей личности педагогическую гениальность с писательским талантом, а  также Виктор Сорока-Росинский (Викниксор), раскрывший секреты своей педагогической системы в заочной дискуссии с учениками-писателями – Григорием Белых, Константином Евстафьевым, Павлом Ольховским,  Леонидом Пантелеевым.

Актуализация нашего исследования определила его цель: проведение всестороннего анализа жизни, быта, воспитания и обучения героев «Очерков бурсы» Н. Помяловского, с выделением следующих задач описания:  условий  содержания учащихся бурсы; образов бурсаков, педагогов и служащих этого учебного заведения; методики обучения и воспитания, системы наказаний, развлечений учащихся; результатов учебно-воспитательной работы в бурсе.

При постановке задач была учтена сложность внешнего анализа «Очерков бурсы»: Н. Помяловский настолько хорошо знал предмет своего повествования, что, во многих случаях, комментарии к тем или иным фактам этого произведения оказывались излишними,  автор статьи ограничился лишь систематизацией цитат из  «Очерков».

Предмет исследования – «Очерки бурсы» Н. Помяловского, а его объект – образ жизни бурсаков – персонажей этого произведения, – во всем его   уничижающем многообразии. Данная работа является первой попыткой многоаспектного анализа образа жизни учеников бурсы – персонажей произведения Н. Помяловского «Очерки бурсы».

Исследование проведено на методологической базе научной дедукции, которая основывается на анализе и теоретическом обобщении конкретного материала, изложенного в «Очерках бурсы».

Работа выполнена в контексте исследований художественной прозы писателей ХІХ века, где речь идет о детях  неблагополучной судьбы.

Будучи учителем (он был одним из лучших преподавателей воскресной школы в рабочем районе Петербурга, на Шлиссельбургском тракте, энтузиастом дела воскресных школ),  Н. Помяловский знал, что педагогическая система состоит из компонентов, находящихся в тесной взаимозависимости. К основным относятся: условия обучения, воспитания и быта учащихся, их контингент;  личность и мастерство педагогов; методика преподавания и воздействия на учеников. Эти компоненты определяли результат работы.

Условия жизни и деятельности бурсаков писатель ставил во главу угла педагогической системы. Поэтому он и начинает свой первый очерк «Зимний вечер в бурсе» с зарисовки состояния одной из классных комнат и одежды учеников: «Огромная комната, вмещающая в себе второуездный  класс  училища, носит характер казенщины, выражающей полное отсутствие  домовитости  и  приюта. Стены с промерзшими насквозь  углами  грязны  −  в  чернобурых  полосах  и пятнах, в плесени и ржавчине; потолок подперт деревянными столбами, потому что он давно погнулся и без подпорок грозил падением… между печкой и дверями вешалка, на спицах которой висит  целый  ряд тряпичный: шинели, шубы, халаты, накидки разного рода,  все  перешитое  из матерних капотов и отцовских  подрясников,  −  нагольное,  крытое  сукном, шерстяное и тиковое; на всем этом виднеются клочья ваты и дыры, и много  в том  месте  злачном  и  прохладном  паразитов,   поедающих   тело   плохо кормленного бурсака. В пять окон, с пузырчатыми и  зеленоватыми  стеклами, пробивается мало свету. Вонь и копоть в классе; воздух  мозглый,  какой-то прогорклый, сырой и холодный» [8, с. 260]. Эта картинка будет неполной если не добавить к ней  штрих из «Примечания автора»: «Этих насекомых было огромное количество в  бурсе.  Не  поверят,  что один ученик был почти съеден ими; он служил каким-то огромным гнездом  для паразитов; целые стада на  виду  ходили  в  его  нестриженой  и  нечесаной голове; когда однажды сняли с него рубашку и вынесли ее на снег,  то  снег зачернелся от них. Вообще неприятность бурсы была поразительна:  золотуха, чесотка и грязь ели тело бурсака [9, с. 182].

В баню бурсаков водили лишь один раз в две недели. Это был настоящий праздник для учащихся. «Грешные тела мыть! – отвечали еще неистовее… Скоро и охотно одевались бурсаки, потому что баня для учеников была чем-то вроде праздника. Выдвигаются сундуки; у кого есть чистое белье, связывают узлы, у кого есть деньжонки, запасаются грошами, всем весело, потому что хоть раз в две недели бурсаки подышат свежим воздухом и увидят иные, не казенные лица, а главное – день бани для бурсаков был днем разнообразных промыслов и похождений» [8, с. 300].

Для дальнейшего исследования необходимо уточнить понятие «бурса» − в старое время: духовное училище с общежитием (первоначаль­но общежитие при духовном училище)» [6, с. 69]. По материальному положению бурсаки подразделялись на «своекоштных» и «казенных». Первые были из сравнительно состоятельных семей и обеспечивались всем необходимым из дому. Положение вторых было очень незавидным: жилье, пища, одежда, предлагавшиеся им безвозмездно, были очень скудны. Кормили в бурсе очень плохо: «…хлебная мука мешалась с мякиной; нередко порции говядины летели за окно и гнили потом во дворе; один только Комедо (прозвище бурсака – курсив автора статьи) собирал порций по шести и потреблял их; в супе попадались маленькие беловатые червячки, в каше мышиный помет; только при одном экономе пища была безукоризненна, но такие экономы были редкость в бурсе» [8, с. 325]. «Другая беда – холод был для ученика более невыносим. Начальство печей не топило по неделе; ученики воровали дрова, но это не всегда случалось, и товарищество, ложась спать под холодные одеяла, должно было покрываться своими шубами и шинелями» [8, с.  297].

Недостаток пищи, одежды и предметов первой необходимости учащиеся духовных учебных заведений восполняли сбором добровольных подаяний. Но бурса Н. Помяловского, в отличие от них, была учреждением закрытого типа: «Ученики ее не жили, как в других бурсах, на вольных квартирах. Все, человек до пятисот, помещались в огромных каменных зданиях постройки времен Петра 1… Быть может, здесь же должно искать причину и того, что формы бурсацизма в нашем училище сложились так оригинально и так неискоренимо. Традиция, при закрытости заведения, имела полную силу и жизнедеятельность» [8, с. 350], выражаясь в специфической бурсацкой этике: «Надобно заметить характерную черту бурсацкой морали: воровство считалось предосудительным только относительно товарищества. Было три сферы, которые по нравственному отношению к ним бурсака были совершенно отличны одна от другой. Первая сфера – товарищество, вторая  – общество, то есть все, что было вне стен училищных, за воротами его: здесь воровство и скандалы одобрялись бурсацкой коммуной, особенно когда дело велось хитро, ловко и остроумно. Но в таких отношениях к обществу  не было злости или мести; позволялось красть только съедобное: поэтому обокрасть лавочника, разносчика, сидельца уличного – ничего, а украсть хоть бы на стороне деньги, одежду и тому подобное считалось и в самом товариществе мерзостью. Третья сфера – начальство: ученики гадили ему злорадостно  и с местию. Так сложилась бурсацкая мораль» [8, с. 307].

Структуру ученической иерархии духовных училищ и семинарии  хорошо описал Н. Гоголь в повести «Вий»: «Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский колокол, висевший у ворот Братского монастыря, то уже со всего города спешили толпами школьники и бурсаки. Грамматики, риторы, философы и богословы, с тетрадями под мышкой, брели в класс. Грамматики были еще очень малы: идя, толкали друг друга и бранились между собой самым тоненьким дискантом; они были все почти в изодранных или запачканных платьях, и карманы их вечно были наполнены всякою дрянью… Риторы шли солиднее: платья у них были часто совершенно целы, но зато на лице всегда почти бывало какое-нибудь украшение в виде риторического тропа: или один глаз уходил под самый лоб, или вместо губы целый пузырь, или какая-нибудь другая примета; эти говорили и божились между собой тенором. Философы целою октавою брали ниже; в карманах их, кроме крепких табачных корешков, ничего не было… Запасов они не делали никаких и всё, что попадалось, съедали тогда же; от них слышалась трубка и горелка иногда так далеко, что проходивший мимо ремесленник долго еще, остановившись, нюхал, как гончая собака, воздух» [1, с. 139-141].

Н. Помяловский воспроизвел достоверные факты обеспечения наполняемости духовных училищ: «Были года – давно они прошли – когда не только малолетних, но и бородатых детей по приказанию начальства насильно гнали из деревень, часто с дьяческих и пономарских мест, для научения их в бурсе письму, чтению, счету и церковному уставу. Некоторые были обручены своими невестами и сладостно мечтали о медовом месяце… Время прошло. В общество мало-помалу проникло сознание – не пользы науки, а неизбежности её. Надо было  пройти хоть приходское ученье, чтобы иметь право даже на пономарское место в деревне. Отцы сами везли детей в школу, парты замещались быстро, число учеников увеличивалось и наконец доросло до того, что не помещалось в училище. Тогда изобрели знаменитый закон великовозрастия. Отцы не все еще оставили привычку отдавать в науку своих детей взрослыми и нередко привозили шестнадцатилетних  парней. Проучившись в четырех классах училища по два года, такие делались великовозрастными; эту причину отмечали в титулке  ученика (в аттестате) и направляли их за ворота (исключали). В училище было до пятисот  учеников; из них ежегодно получали титулку человек сто и более: на смену прибывало новая масса  из деревень (большинство) и городов, а через  год отправлялась за ворота новая сотня…» [8, с. 260-261].

При такой ситуации в бурсе процветала «дедовщина», взяточничество и поборы со стороны великовозрастных учащихся. Культ силы имел первостепенное значение. Если младший по возрасту и слабый ученик не находил под­держки у старших, жизнь его становилась невыносимой. Так случилось с Семе­новым, которого издевательства товарищей довели до безысходности. Но вме­сто того, чтобы бежать из бурсы или подстроится под её обычаи, Семенов по­шел по пути фискальства, чем вызвал гнев даже у сочувствующих ему бурса­ков. Семенову сделали страшную экзекуцию, так называемую, «пфимфу», которая, кстати сказать, применяется и в наши дни: «Один из участников держал в руках сверток бумаги в виде конуса, набитый хлопчаткою, одно из варварских изобретений бурсы. Державший пфимфу босыми ногами подкрался к Семенову. Он зажег вату с широкого отверстия свертка, а узким осторожно вставил в нос Семенову. Семенов было сделал во сне движение, но державший пфимфу сильно дунул в горящую вату; густая струя серного дыму окатила мозги Семенова; он застонал в беспамятстве… На другой день его замертво стащили в больницу» [8, с. 297].

Карасю (образ многим автобиографический) повезло, что он нашел поддержку со стороны могучего  Силыча − друга его брата. «Первые впе­чатления бурсы на Карася были таковы, что не помоги Силыч, то он, как гово­рит сам, превратился бы в подлеца либо в дурака. Эти впечатления определили главным образом весь дальнейший характер его бурсацкой жизни» [8, с. 375].

«Целую галерею выразительных характеров бурсаков нарисовал в своем произведении Помяловский… Среди её воспитанников было не­мало людей сильных, стойких, умеющих постоять за себя. Таков, например, Карась, мужественно переносивший все невзгоды бурсацкой жизни и умевший утвердить свою независимость. С живой симпатией рассказывает писатель о силаче Гороблагодатском, который вел непримиримую борьбу с несправедливостью бурсацких педагогов, об ученике Лапше, лицо которого «освещалось каким-то неразгаданным, постоянно меняющимся внутренним светом», о спокойном, и сосредоточенном Васенде «человеке честном, бодром, обладающем громадной физической силой». И даже в воре и хулигане Аксютке писатель, прежде всего, видит человека необыкновенного, талантливого, человека сильной воли и крепкого ума, но его сгубила бурса (впрочем, отчасти и домашнее воспитание), как они сгубили сотни несчастных людей» [8, с. 22].

В «Очерках» перед нами предстоит шеренга, так называемых, учителей, жестокостью и невежеством которых изломаны судьбы тысяч учащихся: «Вдруг отворилась дверь. В класс вошел господин огромного роста в коричневой шинели. Все смолкло. Это был учитель Иван Михайлович Лобов. Цензор прочитал молитву «Царю небесный». Ученики стояли, ожидая приказания сесть. Сели. Великий педагог отправился к столу, за которым и сел на грязном стуле. Он взял нотату. Многие вздрогнули. Немного помолчав, Лобов крикнул: «Аксютка!». «Здесь», − смело отвечал Аксютка. «Ты опять?». «Не могу учить­ся». «А отчего до сих пор учился?» «Теперь не могу». «К печке! На воздусях его!» » [8, с. 319]. У садиста в учительском облике – Долбежина «было положено за священнейшую обязанность в продолжение курса непременно пересечь всех − и прилежных и скромных, так чтобы ни один не ушел от лозы… Один из несеченых в это время взглянул в окно и потом быстро скрылся в классе. «Елеонский» (несеченый)! − крикнул, входя в класс Долбежин. Елеонский, трясясь всем телом, подошел к нему. Долбежин ударил его в лицо кулаком и окровавил его; из носу и рта потекла Кровь. Елеонский ни слова не отвечал. Бледный и дрожащий, он смотрел бессмысленно на учителя. «Ото­драть его!» Елеонского отодрали. Остался один только несеченый. Того, напротив, отодрал Долбежин в са­мом веселом расположении духа. «Душенька», − сказал он ему, улыбаясь, «поди к порогу». «Да за что же?». «За то, что тебя ни разу не секли». Тот и не думал отвечать, что это не причина, и отправился к порогу» [8, с. 321-322]. Садистскими наклонностями обладал «красавец собой» Батька, преподававший устав − науку, как править церковные службы: «Твой ангел плачет, и ты заплачешь. Положи свою голову ко мне на колени». Тот (бурсак Элпаха – курсив автора статьи) медленно исполнил это, не понимая, что с ним хотят делать. Но вот он сильно вскрикнул и поднял голову, за которую ух­ватился руками. «Лежи, лежи!» − сказал ему Батька. Отчего вскрикнул Элпаха? А оттого, что батька взял щепоть волос его, сильной рукой вздернул их кверху, вырвал с корнем и, постепенно разводя свои красивые пальцы, сдувал с них во­лоса и продолжал дуть, пока они летели в воздухе…» − эту операцию Батька проделал еще три раза. «Батька потом долго сидел, понуря голову. Не почувствовал ли он угрызения совести? «Стой на коленях целый год!» Значит совесть его была спокойна… В продолжение всего класса Батька разбойничал. Чего-чего он не придумывал: заставлял кланяться печке, целовать розги, сек и солил сеченного, одно слово – артист в своем деле, да под пьяную еще руку» [8, с. 325-327]. Следующий из когорты «педагогов» − учитель арифметики «Павел Алексеевич Ливанов, собственно говоря, не один Ливанов, а два или, если угодно, один, но в двух естествах − Ливанов пьяный и Ливанов трезвый» [8, с. 390]. Когда Ливанов находился в пьяном состоянии, ученики над ним издевались. Конечно, при этом, ни о каких новых знаниях не могло быть и речи. «Когда же естество его переменялось, из пьяного переходило в трезвое, шутить было опасно. Вообще Ливанов был не дурной человек, хотя как учитель не выдавался из среды своих товарищей; но, по крайней мере, он не запарывал своих учеников до отшибления затылка...» [8, с. 394].

К новому типу учителей принадлежал Павел Федорович Краснов. «Это был мужчина красивый, с лицом симпатическим, по натуре своей человек добрый, деликатный. Хотелось бы нам отнестись к нему вполне сочувственно, но как это сделать? Он и не думал изгонять розги, а напротив − защищал ее, как необхо­димый суррогат педагогического дела. Но он, наказывая ученика, не давал никогда более десяти розог. Преподавая арифметику, географию и греческий язык, он не заставлял зубрить слово в слово, а это в бурсе почиталось едва ли не признаком близкого пришествия антихриста и кончины всего сего…  Увлекаясь своим положительно добрым сердцем, он входил иногда в нужды своих учеников. Так, один несчастный, который был бы почти съеден чесоточными клещами, если бы не Павел Федорович: он сводил его в баню, вымыл, выпарил, остриг его голову, сжег всю его одежду, дал ему новую… Словом, Краснов как част­ное лицо неоспоримо был честный и добрый человек» [8, с. 335-336]. Но у него была своя метода наказания за незнание предмета. Краснов морально дово­дил ученика до такого состояния, что последний желал лишней порции розог больше, чем нотаций учителя.

Одним из лучших педагогов бурсы был Всеволод Васильевич Разумников. «Он учредил дол­жность комиссара, избранного из старших учеников, обязанностью которого было наблюдать за количеством и качеством пищи. Прежде служители в заве­довании которых находились жизненные продукты, имея каждый по нескольку родственников, содержали их за счет бурсацкого питания, но лишь только ко­миссар вступил в свои права, он тотчас уличил повара в краже тридцати фун­тов мяса и двух мешков гречневой крупы, за что повар был изгнан из училища. По крайней мере, третья часть продуктов, прежде похищаемых служителями, была возвращена ученикам. Кроме того, Разумников никого и никогда не нака­зывал лишением обеда и ужина, как будто боялся подозрения, что, что он из экономических расчетов заставляет голодать провинившихся... Провинивших­ся в училище иногда бывало до ста человек сразу. Лишить пятую часть всех учеников обеда, либо ужина, очевидно, было выгодно в экономическом отно­шении. Почти все экономы брали это во внимание и старались распространить наказание голодом. И действительно, наказание голодом было немаловажным источником так называемых остаточных сумм, из которых начальству даются награды. Скоро ли педагоги убедятся, что голодный ученик негоден в науку, как и объевшийся? Не знаем. Только можем сказать, что эту простую истину позже всех поймут экономы учебных заведений» [8, с. 383-384]. Разумников на­казывал учащихся лишением свободы − увольнительных. Особенно тяжко от этого наказания пришлось Карасю, который даже попал в больницу, чтобы провести дома пасху.

Более мелкими начальниками для учащихся, по сравнению с учителями, были служители училища − вахтер, гардеробщик, повар, хлебник, сторож, привратник и секундатор из сторожей. Начальство их уважало, так как «Все они из урезанных продуктов, разумеется, ученических, должны были во что бы то ни стало приготовить для начальства хлеб, мясо, крупу, холст, сукно и тому подобное… Служители сознавали свое положение и пользовались им. Они жили гораздо лучше тех, кому служили: одежду носили казенную, ели вволю и хорошо, могли высказывать свои неудовольства и гро­зить оставлением службы, у них всегда бывали жирные щи со свежей говяди­ной, жирно промасленная каша, а хлеба не порциями, как бурсакам, но сколько угодно… Захарченко, секундатор, открыто брал взятки; каж­дый праздник он обходил классы и объявлял: «Что же, господа, Алексею Гри­горьевичу (так величали Захарченко) на табачок?» К нему сыпались на под­ставленную ладонь гроши и пятаки. За неделю, когда сбор был скуден, ученики замечали, что он сек их с большей исправностью и аппетитом… ничего нет удивительного, когда Захарченко под пьяную руку проводил паль­цем по голове ученика, как по бубну, приговаривая: «эй, прокислая кутья, ваше дело гадить, наше убирать». Или что удивительного, если Еловый бил бурсака метлой по затылку. Трехполенный давал трепку и тому подобное? В большин­стве случаев такие обиды терпеливо сносились учениками» [8, с. 347-348]. Доброволин − служащий при больнице − был, пожалуй, единственным любимцем учащихся и одним из лучших людей бурсы. Он неоднократно спасал учеников от верной смерти. Помогал бедным людям. Когда он умер и не оста­вил никакого наследства своим родственникам, а газеты напечатали его некро­лог, то огромное количество почитателей стеклось, чтобы помочь его семейству в несчастии [8, с. 413].

М. Горький отмечал, «Помяловского за время его учения в семинарии секли розгами около четырехсот раз. Левитов был выпорот в присутствии класса, он рассказал Каренину, что у него «выпороли душу из тела» и что живет он «как будто чужой сморщенной душой» » [2, т.25, с. 356].

«Главное свойство педагогической системы в бурсе − это долбня, долбня ужасающая и мертвящая. Она проникала в кровь и кости ученика. Пропустить букву, переставить слово считалось преступлением. Ученики, сидя над книгою, повторяли без конца и без смыслу: «Стыд и срам, стыд и срам, стыд и срам… потом, потом... постигли, стигли, стигли... стыд и срам потом постигли...». Такая египетская работа продолжалась до тех пор, пока навеки нерушимо не запечатлевалось в голове ученика «стыд и срам». Сильно мучился воспитанник во время урока, так что учение здесь является физическим страданием… Над всем царила всепоглощающая долб­ня… Что же удивительного, что такая наука поселяла только отвращение в ученике и что он скорее начнет играть в плевки или проденет из носу в рот нитку, нежели станет учить урок? Ученик, вступая в училище из-под родительского крова, скоро чувствовал, что с ним совершается что-то новое, никогда им не испытанное, как будто перед глазами его опускаются сети одна за другою, в бесконечном ряде, и мешают видеть предметы ясно; что голова его перестала действовать любознательно и смело и сделалась похожа на какой-то препарат, в котором стоит пожать пружину − и вот рот раскрывается и начинает выкидывать слова, а в словах − удивительно! − нет мысли, как бывало прежде » [8, с. 291-292].

При такой бессмысленной учебе из бурсы вышло много известных людей. Умные и настойчивые адаптировались к условиям бурсы, находили свои методы самообразования. Отыскал свою методику и Карась, который «возненавидел вколоченную в него науку, и она поместилась в его голову как непрошеный гость; значит в сущест­ве дела, он продолжал отрицать её − разница в том, что прежде он не понимал, что такое отрицал, а теперь, выучив урок, знал, что вот именно этот урок, эта страницы, эти слова ему не нужны. Тогда он стал следить и изучать каждый урок как злейшего своего врага, который без его воли владел его мозгами, и по­степенно, с каждым днем открывал в учебнике множество чепухи и безобразия; это развило в нем анализ и критицизм; и впоследствии, отвечая бойко урок, он в то же время думал про себя: «Этакую, святые отцы, я дичь несу». Карась по­сле долгих личных исследований вполне убедился, что бурсацкая наука, изучаемая иначе, может погубить человека и что только при его методе она послужит материалом, поработав над которым как над уродливым явлением, можно заразившись чепухой, развить в себе мысленные способности, анализ, остроумие и даже опытность житейскую» [8, с. 380-381].

Развлечения и игры учащихся бурсы были под стать  их нравам. Ни о каком интеллектуальном проведении досуга речи быть не могло, хотя игры отличались разнообразием. Одно из самых безобидных занятий − протаскивание нитки через нос в рот. Жестокие игры – «волосянка», «Показ Москвы», «трубочисты» применялись, в основ­ном к новичкам. Популярностью пользовались довольно опасная игра «с пылу горячих»: руку проигравшего щипали до почернения. Бурсаки делали друг другу, так называемые, смази, которых было несколько «сортов» − верховая, низовая, боковые и всеобщая. При всеобщей смази, один из бурса­ков забирал лицо товарища в «пясть, так что оно между пальцами проступало жирными и лоснящимися складками, и тряс его за упитанные мордасы и кверху и книзу» Учащиеся играли в  «плевки», «чехарду»,  «ломание пряников», «швачки», «костяшки», «ножики»,  «чет-нечет», «три листика»  и другие игры, где проигравшие расплачивались или своей болью  или ее материальным эквивалентом  [8, с. 271-280].

В своих развлечениях и озорстве бурсаки были изобретательны. Так, Каля, Миля и Жуля бросили в воду надзирателя, запрещавшего им купаться: «После этой опе­рации они завязали его брюки у сапог, так, что из них образовалось два мешка, и набили брюки песком до самого пояса; после этого с хохотом бросили его и утекли восвояси. Несчастный долго барахтался, не могши подняться с земли. Когда его освободили, он закаялся беспокоить учеников» [8, с. 317]. В другой раз бурсаки подпоили рыбаков и продали их баржу вместе с пьяными хозяева­ми. Но один случай был особенным − придя к своему товарищу, бурсаки на­шли его в сумрачном расположении души. Выяснив, что товарищ мучается от похмелья и неотвратимости расплаты за долг сапожнику в три рубля, они посоветовали товарищу притворится мертвым. Когда пришел кредитор и увидел «мертвого» должника, он раскошелился еще на полтину, за которую бурсаки славно погуляли. Впоследствии сапожник встретил «умершего», но так испу­гался, что подумал о приведении.

Результаты учебы в бурсе определил Карась: «Мно­гие честные дети честных отцов возвратились домой подлецами; многие умные дети умных родителей возвращаются домой дураками. Плачут отцы и матери, отпуская сына в бурсу, плачут и принимая их из бурсы» [8, с. 369]. Бурсацкое образование негативно отражалось и на социаль­ной жизни России: «Теперь по Руси множество шляется заштатных дьячков, пономарей, церковных и консисторских служек, выгнанных послушников, ис­ключенных воспитанников, − знаете ли, что хочет сделать с ними начальство? − оно хочет верстать их в солдаты» [8, с. 341]. Незавидна судьба таких талантливых, но склонных к негативным поступкам, детей как Аксютка: «После того его встречали один раз в под­ряснике, другой − в тулупе, третий раз во фраке, − словом, он из училищного вора сделался всесветским мошенником… Самое важное дело Аксютки то, что он хотел зарезать быв­шего своего благочинного. По этому делу он был оставлен в подозрении. Страшен этот человек, но наперед можно сказать что ему осталась одна торная дорога − Владимировка, по которой идут сотни наших каторжников, и посреди этих сотен Аксютка будет один из самых отпетых» [8, с. 310]. Многие священнослужители, получившие бурсацкое воспитание, по тем или иным причинам попадали в тюрьмы. Так, В. Пикуль приводит пример моральной неустойчивости бывшего семинариста: «По мелочи пошел. Сам-то из духовных. Послали в деревню из семинарии псаломщиком. А там в церкви попадья − такая язва! Уговорила помочь ей от попа избавиться, чтобы не мешал любовь крутить. Вот он и вляпался...» [7, с. 65]. Бурсак, впоследствии − писатель-разночинец Ф. Решетников, четырнадцати лет попав под суд, два года сидел в тюрьме, потом был сослан на три месяца в Соликамский монастырь на покаяние [3, т.25, 356].

Еще одно обстоятельство можно определить как «феномен бурсы». В  духовных училищах и семинариях, кроме Н. Помяловского, в разные годы учились: Павел Бажов (1879-1950), Николай Добролюбов (1836-1861), Николай Златоврацкий (1845-1911), Иван Исаев (1751-1803),  Александр Левитов (1835-1877), Дмитрий Мамин-Сибиряк (1845-1912), Иван Никитин (1824-1861), Игнатий Потапенко (1856-1929), Федор Решетников (1841-1871), Николай Чернышевский (1828-1889) и другие выдающиеся и  известные писатели, поэты, литературные критики. Если к этому списку добавить государственных деятелей, военноначальников, представителей       науки, культуры, искусства, то получается, что бурса – кузня знаменитостей.

«Семинарская жизнь, это горнило, которое отделяет золото от иных примесей и показывает человеку его настоящую суть» − резюмируют современные семинаристы. Можно добавить, что трудное детство не всегда плохо для последующей жизни тех детей, которые смогли выжить в естественном отборе, а выживают наиболее приспособленные, выносливые, сильные, находчивые и талантливые, такие, каким был Николай Помяловский. Он прожил короткую жизнь и умер от алкоголизма. Но в своей болезни никогда не винил бурсу. Несмотря на ужасающие  условия, он обрел  в бурсе  иммунитет против догматизма и долбежки, открывший  ему путь к творчеству.

В проведенном исследовании произведения Н. Помяловского «Очерки бурсы» решены все поставленные задачи: проанализированы условия учебы и быта воспитанников бурсы, охарактеризованы образы учащихся, педагогического состава и методы учебно-воспитательной работы, определены неоднозначные результаты деятельности бурсы.

Это позволяет утверждать, что:

1. Литературное наследие Н. Помяловского, в частности – бурсацкий цикл, где звучит тема детства, еще недостаточно изучено и обобщено. Для наиболее полного изучения произведений писателя требуется более широкая методологическая база и инструментарий, созданные на основе интеграции с другими науками, к которой сейчас стремится литературоведение.

2. «Очерки бурсы» − произведение  об обделенном детстве подростков, помещенных  в суровые условия существования, что определяет специфику его филологического исследования, в котором необходимо  учитывать  все факторы, влияющие на  образ жизни, развитие, социальное становление этих подростков.

3.  В данной работе предлагается ввести в научную терминологию понятие «феномен бурсы»,  с помощью которого можно попытаться разрешить проблему несоответствия  между очень плохой деятельностью бурсы и значительным положительным результатом этой  деятельности, − формированием талантов. Можно высказывать множество версий по поводу  этого   неоспоримого факта. Но версии остаются версиями без наличия доказательств. Доказательства же хранит художественная литература и, прежде всего – литература о детях. Следует ее только поднять и проанализировать должным образом – это будет подарком всем областям гуманитарной науки.

Литература

1. Гоголь Н. В.  Собрание сочинений в 7-ми  томах / Н. В. Гоголь. – М. : Худ. литература, 1984. – Т. 2.  – 319 с.

2. Горький М. Собрание сочинений в 30 томах / М. Горький. – М.: Худ. Лит., 1949-1956.

3. Ждановский Н. П. Реализм Помяловского: вопросы стиля / Н. П. Ждановский. – М.: АН СССР, 1960. – 182 с.

4. Леонгард К. Акцентуированные личности / Карл Леонгард, − К. : Вища школа, 1989. – 375 с.

5. Лотман Л. М. Реализм русской литературы 60-х годов XIX века. (Истоки и эстетическое своеобразие) / Л. М. Лотман. – Л. : Наука, 1974. – 350с.

6. Ожегов С. И. Словарь русского языка / С. И. Ожегов. – М. : Рус. язык, 1990. – 921 с.

7. Пикуль В. С. Каторга / В. С. Пикуль. – М. : Кн. Палата, 1990. – 304 с.

8. Помяловский  Н. Г.  Избранное / Н. Г. Помяловский. – М. : Сов. Россия, 1980. – 432 с.

9. Помяловский  Н. Г.  Очерки бурсы / Н. Г. Помяловский. – К. : Радянська школа, 1982. – 184с.

10. Писарев Д. И. Сочинения / Д. И. Писарев. – М. : Госполитиздат 1956. –  Т. 4.  – 402 с.

11. Ямпольский И. Г.  Н. Г. Помяловский: Личность и творчество / И. Г. Помяловский. – М. ; Л.: Советский писатель, 1968. – 268 с.